Надежда Кулакова родилась в Магнитогорске, закончила челябинский колледж культуры, занималась в знаменитой студии “Манекен”. Потом приехала в Петербург и поступила в театральную Академию, на актерский курс Ю.М.Красовского, который закончила в 2007 году.
Она удивительно напоминает эльфа из какой-нибудь кельтской сказки: миниатюрная, с прозрачными серыми глазами и лукавой улыбкой… Идеальная “сказочная” внешность! И роль Дюймовочки в ее репертуаре уже есть. Кроме того, – еще несколько совершенно разноплановых, интересных ролей за три сезона работы в Театре на Васильевском.
– Надя, почему из всех петербургских театров ты выбрала именно этот?– Вообще-то я не выбирала, в театр меня пригласил главный режиссер Анджей Бубень. В феврале 2007-го наш курс ему показывался, но я не придала этому значения. А после выпуска поехала в Москву: “прорываться” к Табакову, Волчек и Фоменко. И везде удалось показаться, у Фоменко я даже дошла до третьего тура. Петр Наумович со мной откровенно и доброжелательно поговорил, за что я ему благодарна. Он сказал: “судя по твоему темпераменту, тебе у нас быстро станет скучно, и ты уйдешь”. И вдруг меня приглашают сюда, на Васильевский, и Анджей говорит, что именно я нужна в его новом спектакле. Я вернулась в Петербург. Пришла в этот театр и еще ни разу не пожалела о том, как все сложилось.
– Ты сразу же получила большую роль Лизы в спектакле “Русское варенье” по пьесе Людмилы Улицкой. Как тебе, вчерашней студентке, работалось с таким сложным материалом? – Это был такой насыщенный открытиями и потрясениями период, что я теперь помню только премьеру в Польше! Все остальное, как в тумане. Наверное, самое сильное впечатление – это чувство надежного тыла. И, что замечательно, оно меня до сих пор не покидает. А ведь я не ждала того, что в театре может быть такое отношение друг к другу, особенно к молодым артистам.
– Тебе легко удалось адаптироваться к работе с первым твоим театральным режиссером?– Даже не помню, чтобы было какое-нибудь ощущение дис-комфорта. Мы словно на одном языке с самого начала говорили – наверное, тут сыграло роль то, что учились у одного мастера, Юрия Красовского. Удивительно, насколько все мы смогли открыться друг другу, поддерживать друг друга в работе. Но при других условиях в “Русском варенье” не сложился бы такой чуткий ансамбль, не сложилась бы такая атмосфера.
– Твой типаж, по-моему, идеально соответствует Лизе.– Думаю, что когда мы показывались в театре еще студентами, Анджей увидел и мой актерский темперамент, и какие-то эксцентрические качества. У него стопроцентное чутье на рас-пределение ролей! Он точно знает, кто кого может сыграть, и обязательно вытащит из артиста то, что ему как режиссеру необходимо. Благодаря этому мы себя чувствуем в его спектаклях, как за каменной стеной.
– Сейчас у тебя уже несколько разноплановых ролей, хотя в театре ты работаешь недавно.– Если в этот театр принимают молодого актера, то обязательно дают ему проявить себя. Андрей Феськов сразу пришел на главную роль в “Курсе лечения” Яцека Глэмбского, Сергей Агафонов – тоже – в “Веселенькой пьесе о разводе”, последней премьере по пьесе Эдварда Радзинского “Монолог о браке”. И для других есть возможность раскрыться, а это так важно для молодого артиста. Честно говоря, к выпуску из театральной академии многие приходят сломанными, с разбитыми надеждами и отсутствием энтузиазма. Для молодежи наш театр просто спасение, потому что никто из тех, кого приглашают, не остается без внимания. А не только “отбывает повинность” в детских постановках.
– По-моему, у тебя интересная роль Дюймовочки в спектакле Алексея Утеганова.– Да, эта постановка отличается от большинства детских спектаклей.
– А любимые роли есть?– Скорее, любимые спектакли. Очень люблю “Русское варенье” и свою роль в нем. А еще – благодаря Лизе я избавилась от жуткого комплекса! Всю жизнь я тщательно прятала уши, закрывала волосами, – даже в институте их никто не видел. И это был страшный, хотя и скрытый от всех, зажим.
Но однажды на репетиции Анджей сказал: “подними волосы, сделай кичку”. Я была в ужасе, я не знала, как сказать ему о своих ушах. Но волосы закрутила и жду, что сейчас все начнут смеяться… А никто никак не реагирует. Я думаю в панике: люди, вы ослепли, что ли? Продолжаем репетировать, и я понимаю, что в моем новом облике, с ушами, режиссер находит какую-то прелесть! В роли это сработало: В Лизе что-то есть от моего собственного детства. С тех пор я полюбила свои уши.
– Глядя на твою Лизу, легко представить, что самое привычное для тебя занятие – устраивать из жизни этакий отчаянный цирк. Но Мэри Уоррен из “Салемских колдуний” – совсем другая. – Я еще учусь многим важным в профессии вещам, и “Салемские колдуньи”, наверное, самый тяжелый мой театральный опыт. Потому что многое из того, что я открыла в себе самой, работая над ролью Мэри, просто пугает. Мне было трудно понять и признать такие вещи, как причины предательства. Я вспомнила, как говорила моя бабушка: “не все, кто выжил на войне, герои”. Она это говорила и плакала.
Чем дальше, тем глубже я понимала, что, спасая свою жизнь, люди могут предать. Многие из моих друзей, которые смотрели наш спектакль, потом говорили мне: “как же она могла?” Теперь думаю, что хотя выбор всегда есть, не каждому он по силам.
Но первое время я считала, что Мэри – ужасная дрянь и поступает очень жестоко.
– Тебе удалось показать, каким страданием расплачивается она за предательство.Именно это мы искали и с Анджеем, и с настоящим волшебником Юрием Васильковым, который занимался нашей пластикой. Очень сложный материал. И эта работа для меня до сих пор – испытание, которого я немного побаиваюсь.
– Наверное, совсем другие эмоции вызывает у тебя “Курс лечения”?– Если честно – это для меня удовольствие. Моего эпизодического персонажа в пьесе нет, мы его придумали уже на репетициях. Безумная девочка, которая прыгает, скачет, рисует что-то и воображает себя Джокондой. Действие ведь происходит в сумасшедшем доме.
– Может быть, тебе ближе современные пьесы? Или ты больше бы хотела играть классику? – Для меня любой материал – это работа, и главное, чтобы она была интересной, давала возможность искать какие-то новые актерские ресурсы. “Веселенькая пьеса о разводе” – как раз такой материал. Сложный процесс, который приносит радость.
– Любишь, чтобы было сложно?– Конечно. Ведь и в жизни так: духовный рост дается только через страдание. Только через сложности – рост профессиональный. Поэтому я и не могу определить, что для меня важнее: классика или современность?
– В последней премьере ты играешь Официантку – персонаж, который символизирует реальность в противовес фантазиям главного героя. А тебе самой что ближе: фантазии или реальность?– Ой, я, конечно, фантазерка. Но мне очень интересна эта девушка, которая вносит быт в фантазии и разрушает иллюзии.
– Полная противоположность самой сути актерского творчества, которое призвано создавать иллюзии.– Да, и я рада, что молодой режиссер Денис Хуснияров пригласил меня на эту роль, и что художественный руководитель театра, Владимир Дмитриевич Словохотов, доверил эту постановку команде молодых.
– Ты так часто произносишь слово “доверие”…– Если доверяешь человеку, то на этом можно построить очень многое, нормальные творческие отношения, прежде всего. А если доверия нет… Мне не нужен такой “экстрим”, в нем плохо работается.
Доверие – это же такое большое слово! Оно касается и творчества, и жизни.
