Герои практически всех фильмов нынешнего конкурса выбирают некую дорогу и задаются вопросом “кто я?”. Чаще всего не столько обретают себя, сколько теряют, порой тотально теряют, как в картине Сергея Лозницы “Счастье мое”. Оказываются абсолютно обезоруженными перед реальностью, перед странным пространством, в которое попадают. О чем это говорит? Да, мы слишком долго находились в определенной закрытой матрице. Она не пускала в себя новые смыслы, может, поэтому мы так остро реагировали в прошлые годы на социальное кино, реагировали на “Груз 200” Алексея Балабанова, на “Все умрут, а я останусь” Валерии Гай Германики. В них насущным языком говорила реальность, в которой мы живем. Кино прошлогоднего “Кинотавра” нащупывало новые смыслы, обретало интересный пластический язык, язык современного европейского мейнстрима, но не могло предложить ничего нового, кроме старой матрицы “чернушного” кино конца 80-х, ставшей уже пройденным этапом и возвратившейся к нам на таком изысканно-изящном уровне. Действительно, возникло подобие “новой волны”. Однако хочется спросить, как Михаил Блейман в своей статье 60-х годов: архаисты или новаторы? “Чернушная” волна уже была отыграна. За ней должно было прийти что-то свежее. Финалом этой “чернушной” волны я считаю “Счастье мое” из нынешней программы “Кинотавра”. Лозница сделал фильм-скальпель, страшный фильм, где показал, что этот народ не достоин жизни на земле, и это вызывает шок. Так что некая финальная точка “чернушной” новой волны, мне кажется, поставлена, и уж за ней действительно должно наступить что-то новое. Точка мощная. Те, кому не нравится картина, говорят: нам неприятно, когда в нас запускают дерьмом. “Счастье мое” – полное крушение привычного мифа о страдающем русском народе, показ народа, когда неча пенять, поскольку ряха воистину крива. И это вечная ментальность, вечная дорога. Может, поэтому фильмы так называемой “новой волны” прошлогоднего “Кинотавра” были глубоко пессимистичны, и дорога нынешних киногероев не приводит никуда. Должен обрисоваться некий крест. С одной стороны – метафизический, вертикаль которого уходит к богу или к дьяволу, в реальный ад или к постижению бога. А с другой стороны – горизонталь ведет к обретению новых социальных смыслов.

В 61-м году “человек пошел за солнцем” – именно так назывался фильм Михаила Калика. Сегодня человек, как жук-скарабей, гонит перед собой огромный катышек дерьма и идет вслед за ним. Поэтому, разумеется, дорога его непонятна, перед ним этот катышек.

У меня ощущение, что сегодня мы на пороге обретения какого-то нового смысла. Странным образом он проскочил в фильме Дмитрия Месхиева “Человек у окна”, вызвавшем воодушевление в зале. Режиссер предъявил нам лишнего человека, но этот лишний человек обретает себя, поскольку к нему все тянутся, у него есть доброта, нравственная основа, в мире, лишенном нравственных координат, он все ставит на свои места, восстанавливает справедливость. Восстанавливает естественным образом. Оказывается, в этой реальности подобные люди никому не нужны, но тоска и голод по ним очевидны, поэтому зал и отреагировал аплодисментами.

Мой фаворит – “Счастье мое”, для меня это мощная картина. На второе место я бы поставил “Перемирие” Светланы Проскуриной, которая, впрочем, тоже завершает своеобразную “волну” – волну Петра Луцика и Алексея Саморядова. Волну пляски на пепелище и торжества русского национального духа посреди нового апокалипсиса. Но в “Перемирии” нет их некоего иронически-оптимистического пафоса, а есть ощущение абсолютной и тотальной растерянности.
Мария БЕЗРУК:

Я не готова обсуждать художественные качества картины “Счастье мое”, поскольку для меня главное в ней – сомнительный посыл. А поддержать я бы хотела фильм Юрия Быкова "Жить” – на мой взгляд, мы получили нового крепкого режиссера, у которого есть свой индивидуальный стиль, свой почерк, своя очень жесткая и конкретная позиция. Его короткометражка “Начальник” была премирована на прошлом “Кинотавре”. И теперь стало понятно, что мы получили режиссера со своей темой, а это очень важно.
Диляра ТАСБУЛАТОВА:

“Счастье мое” почти гениальная картина. На этом фестивале меня поразили еще “Другое небо” Дмитрия Мамулии, “Обратное движение” Андрея Стемпковского и “Пропавший без вести” Анны Фенченко. Хотела бы обратить внимание на виртуозное владение языком кино, что не так уж типично для нынешнего российского кинематографа. Три дебютанта, и в особенности, конечно, Мамулия, владеют профессией на высоком уровне.
Марина ТИМАШЕВА:

Назову “Другое небо” и “Обратное движение”. А что касается “Счастья...”, там драматургии хватает ровно на час, а фильм идет два с лишним. Ровно на час драматургии, а потом одна новелла за другой, и все легко съемное, и половину вещей даже сидящие здесь критики не понимают. Еще хочу вам сказать, что вы как секта. Если зрителям нравится какой-то фильм, вы их презираете. А в “Человеке у окна” Дмитрия Месхиева, которому аплодировал зал, есть замечательные актерские эпизоды, просто замечательные, напоминающие старое хорошее советское кино. А драматургия в “Счастье...”, извините, дрянь.
Андрей ПЛАХОВ:

В нынешней программе было много профессиональных работ, профессиональных достижений. Особенно по операторской части – “Другое небо”, “Обратное движение”, “Перемирие”. Эти три фильма вызывают у меня положительную реакцию, уважение, мне интересны. Но принадлежа, как сказала Марина Тимашева, к определенной секте, я отдаю предпочтение фильму Сергея Лозницы, поскольку считаю его беспрецедентным в этой конкурсной программе и мне трудно сопоставить его с каким-либо другим. Многое, действительно, зависит от контекста – я смотрел “Счастье мое” на Каннском фестивале, наблюдал за реакциями на него, порой довольно драматическими, доходящими иногда до разного рода паранойи, а здесь меня, честно говоря, несколько смутило спокойствие, с которым фильм был воспринят. То ли уже все были подготовлены прессой, замечательно отработавшей Каннский фестиваль, представив фильмы Михалкова и Лозницы – главными его событиями, хотя это не совсем так. Мое отношение к “Счастью...” не изменилось оттого, что он попал в другой контекст, но то, что наша профессиональная аудитория восприняла его так спокойно, даже вызвало у меня некое сомнение: может быть, фильм не достаточно радикален. Тем не менее я ставлю ему пятерку с плюсом.
Ольга ШЕРВУД:

Я, наверное, секта в секте, поскольку мне не понравилось ничего, кроме “Счастья...” и “Человека у окна” Месхиева. Я видела все неигровые картины Лозницы, последние мне не очень нравились. И, если честно, боялась смотреть “Счастье мое”. Напрасно боялась – у меня к нему нет претензий. Согласна с Андреем Плаховым – фильм этот на два порядка выше всего остального. Практически все картины конкурса вымышленные, придуманные, расчисленные, я никому не сопереживала. Ученичество в очень сильной степени. В прошлом году оно было менее явно. Те фильмы – такие же злобные, но лучше сделанные. Картина Лозницы тоже во многом вымышленная, но поскольку выстроена на высоком уровне, то чувства такого не возникает. Там вставляют по-крупному, как теперь дети говорят. Точно так же порадовалась за Месхиева. Жанр в его “Человеке у окна” выдержан, зрители довольны. Как сказал кто-то из наших иностранных коллег, это мейнстрим для среднего класса. Если ему понравилось, пусть смотрит на здоровье. Соберет кассу и массу.
Вячеслав ШМЫРОВ:

Мне кажется, что немалая часть картин претендует на почетное звание короткометражного кино. По недоразумению они вытянуты в полный метр. Мейнстрима в конкурсной программе мы почти не наблюдали, даже “Человек у окна” все-таки не мейнстрим, вряд ли это то кино, что делает погоду в прокате. Не будем обольщатся, хотя по мне пусть будет побольше таких фильмов, может, они оправдают реформу финансирования кинопроизводства.

На круглом столе “Кинотавра” по поводу авторского кино мы сказали реформаторам: не трогайте своими руками артхаус, с ним все в порядке. Но в своем кругу мы-то можем сказать, что с ним не все в порядке. Меня интересует фигура продюсера артхаусного кино – получается, что тот, кто ближе к власти, берет деньги, снимает арт-продюсерский фильм, не очень заботясь о том, какого качества сценарий, совершенно не работает с автором по части кастинга, и в итоге получается то, что получается. А это неправильно, обидно. Нет фильма с длинной мыслью. Мысль короткая, если она вообще имеет место быть. Вот мое главное замечание по поводу программы. Правда, я еще не разобрался – отражение она кризиса в кино или ошибок в конкурсном отборе. Наверное, ответ будет полным, когда мы посмотрим российскую программу Московского кинофестиваля.

По-настоящему порадовал “Гастарбайтер” Юсупа Разыкова. Он идет в русле традиционного, хорошо сделанного кино, в русле актуального и социального кинематографа, которого мы сегодня практически не имеем. А если и имеем, то в достаточно нечленораздельном виде.
Татьяна МОСКВИНА-ЯЩЕНКО:

Я разговаривала с Наумом Клейманом, возглавлявшим жюри критиков короткометражного конкурса “Кинотавра”, и он сказал, что ребята хорошо владеют профессией, могут рассказать историю, выстроить повествование, но у них нет целостностного восприятия мира, они не видят выхода из той реальности, которую отражают на экране. Есть концепт, но он порой отсекает важные живые вещи. Когда отсутствуют полноценное восприятие мира и понимание возможности подняться выше, возникает некое сектантское мышление, которое, на мой взгляд, совершенно виртуозно представлено в фильме Сергея Лозницы. По большому счету, “Счастье мое” – старомодная притча, уходит в своевольные перекиды из одного времени в другое, из видений возвращается к реальности, к почти документальным съемкам. Это, по-моему, эклектичная, коллажная и посредственная работа. Намек на жизнеподобие. Мне нравится документальное кино Лозницы, и я никак не ожидала, что его первый игровой фильм произведет на меня такое впечатление.
Важными фильмами для меня оказались “Другое небо” и “Обратное движение”. Там не жизнеподобие, а реальные истории, где сделаны акценты на второстепенных вещах, и они становятся значимыми. В “Другом небе” совершенно другой герой – закрытый, аутичный, человек. Актриса Ольга Демидова, сыгравшая мать в “Обратном движении”, сказала на пресс-конференции: когда все внутри так переполнено – люди молчат, поскольку если скажут хоть слово, произойдет невероятный взрыв. И передать на экране это напряжение важнее, нежели, как это сделал Лозница, показать осатаневших ментов-бандитов, которые возьмут за грудки и выпотрошат. Пусть даже взяты они из жизни Из прошлогоднего конкурса у меня остались в памяти “Сумасшедшая помощь” Бориса Хлебникова и “Сказка про темноту” Николая Хомерики, где тоже схвачен новый сюжет отношений, но там есть некое движение к преодолению дурной бесконечности.
Вероника ХЛЕБНИКОВА:

На открытии “Кинотавра” показали киноальманах “Москва, я люблю тебя!”, снятый восемнадцатью режиссерами. Новеллы невозможно отличить друг от друга. Если бы не было титров, я бы не поняла, кто что сделал. Примерно то же ощущение вызвали фильмы, представленные на этом фестивале, хотя все это называется авторским кино. Авторское кино становится уже таким фетишем. Словосочетание, пошедшее во власть и оттуда к нам вернувшееся. Но это долгий разговор.

Разница между фильмами “Счастье мое” и “Другое небо” и между остальными работами – как между представлением и присутствием в философском смысле. Для меня эти два фильма олицетворяют кинематографическую культуру, давно забытую. А все остальное – так, глупости.
Светлана ХОХРЯКОВА:

Я не столь категорична в оценке всей программы – по-моему, она была многообразна, и то, что мы выделяем как минимум четыре картины, уже о чем-то говорит, не каждый год бывает таким урожайным. Абсолютного лидера назвать не могу, тоже назову четыре картины – “Счастье мое”, “Обратное движение”, “Другое небо”, “Перемирие” Светланы Проскуриной, неожиданная для нее, яркая работа.
Виктор МАТИЗЕН:

Единодушие критиков меня начинает поражать и удивлять.
Екатерина БАРАБАШ:

“Счастье мое” Лозницы. Ожидаю, что сейчас меня изрешетят некоторые мои коллеги, но скажу: его видение России абсолютно совпадает с моим. Мне кажется странным, когда говорят, что у режиссера нет цельной картины мира, он не видит выхода, что-то основано на нереальных историях. Я не понимаю, почему режиссер должен видеть выход, почему у него должна быть цельная картина мира. Он художник, в конце концов, говорит о том, что видит, что считает нужным.

И это первое и, пожалуй, единственное, на что мы должны обращать внимание, говоря о кино. А когда речь пойдет о конкурсе плаката или публицистического искусства, ну тогда и будем рассуждать об актуальности, реальности и прочем. Так что, “Счастье мое” и “Обратное движение” – рада обоим.
Наталия БАСИНА:

Во всем и радостно соглашаюсь с Вероникой Хлебниковой. Она напомнила о первопричинном свойстве кино, с которым оно есть и без которого его нет, – киногении. Поэтому голосовать я буду за “Другое небо” Дмитрия Мамулии. Там, как нигде, сильно авторское присутствие и, как нигде, есть то самое первопричинное и, к сожалению, забытое.
Виктория БЕЛОПОЛЬСКАЯ:

Хочу сказать о титаническом труде, проделанном отборочной комиссией и о тех проблемах, которые нам увиделись в широком спектре. Для нас оказалось невероятной проблемой найти картину с хорошими женскими ролями, и чтобы ее не стыдно было показать людям. Таких картин просто нет. Все авторы сосредоточены на судьбе человека мужского пола. Мне жаль, что Алиса Хмельницкая не успела закончить фильм под названием “Без мужчин” – там две замечательные женские роли. Дирекция фестиваля нам говорила: в конкурсе должно быть четырнадцать картин, меньше – стыдно. А нам казалось, и двенадцати хватит. За четырнадцать шла роковая борьба. Перед отборочной комиссией, посмотревшей более шестидесяти фильмов, вставал существенный вопрос по поводу того, что они не укомплектовываются по призовым позициям. А в этом, собственно, и заключается задача отборщиков. Мы же не систему ценностей определяем – должны представить фронт работ для жюри, а нам не удается. Поэтому для нас это было неким индивидуальным разочарованием.

Мне кажется, в нашем кино появились режиссерские концепции и полноценные режиссерские миры. Условно говоря, нахрап Юрия Быкова в фильме “Жить” по силе нахрапа ничем не отличается от нахрапа Киры Муратовой. В том смысле, что это довольно нахрапистое представление определенной системы координат определенного мира. Странно, что мало кто обратил внимание на эту картину. По-моему, “Жить” – наиболее яркая демонстрация возможностей молодого режиссера, его понимания мироустройства, мироздания в сегодняшнем кино. В остальном я за “Обратное движение” Андрея Стемпковского.
Марина ТИМАШЕВА:

У меня реплика по поводу женских ролей. Я понимаю, что фронта работ для жюри не было, но в “Обратном движении”, с моей точки зрения, превосходная работа Ольги Демидовой. И она дорогого стоит.
Виктория БЕЛОПОЛЬСКАЯ:

Жюри должно иметь возможность выбора, а у них только два варианта: Ольга Демидова и Мария Звонарева в “Человеке у окна”. Больше выбирать не из чего.
Леонид ПАВЛЮЧИК:

Мне кажется, на этом “Кинотавре” мы стали свидетелями двух конкурсов. Фестивальный сюжет состоял в том, что была предпринята попытка некой контаминации артхауса и мейнстрима. Почти половина программы – мейнстрим или кино для народа. Называю: “Сатисфакция” с Евгением Гришковцом, “Жить”, “Человек из окна”, “Слон”, “Кто я?”, “Золотое сечение”. В чем беда двух потоков, слившихся в данном конкурсе? Артхаус, извините, невозможно смотреть, некоторые фильмы для одноразового просмотра. А мейнстрим зачастую глуповат. Тем не менее в нем есть удача – “Человек у окна”, высокого класса зрительское кино. И есть выдающаяся картина в артхаусе – “Счастье мое”. Она возвышается, как лес над подлеском, как Эверест над предгорьем. Если другие картины рассказывали нам частные истории наших жизненных “нестроений”, говоря словом Солженицына, то “Счастье мое” – попытка обобщить трагический опыт российской истории за последние 70 лет, а может, и не только за семьдесят. Это разговор о неуважении к человеческой личности, к человеческой свободе, к человеческой собственности, в конце концов. По-моему, она не грешит ни против документальной правды жизни, ни против высокой философии обобщения. Простите меня за пафос, но, мне кажется, “Счастье мое” со временем займет такое же место в истории кино, какое заняли “Жестяной барабан” Шлендорфа и “Двадцатый век” Бертолуччи. И нашу секту надо будет закрыть и разогнать, если мы не заметим эту выдающуюся картину.
Антон МАЗУРОВ:

Я согласен с тем, что сказал Слава Шмыров. Три полуфабриката в главном конкурсе – короткометражки, растянутые до полного метра: “Жить”, “Обратное движение”, “Явление природы”. “Пропавший без вести” Анны Фенченко попал бы в точку, если бы его сняли лет двадцать назад. Стилистически только одна картина оказалась совершенна – и формально, и в глубину вела – это “Другое небо”. Был один фильм-поступок, именно фильм-поступок – естественно, “Счастье мое”. И не поддержать его – непоступок.

Жаль, что в конкурс нельзя было включить “Утомленных солнцем-2” Михалкова, который показывали на площади у Зимнего театра, чтобы повторить каннскую интригу.
Алена СОЛНЦЕВА:

Я как раз с той самой площади, где смотрели “Утомленных...”. Выдержала полтора часа. Народу собралось много, кто-то переговаривался, кто-то веселился, кто-то уходил, и освободившиеся места занимали другие. Кто-то спрашивал, скоро ли этот фильм закончится и начнется следующий. В общем, такое живое движение.

А поддержать я бы хотела “Счастье мое”. Кто-то сказал, что это фашистский фильм, снятый на фашистские деньги. Потому что про то, что в России все уроды, а единственный симпатичный человек – тот, который воспитывает ребенка, потому и симпатичный, – ждет фашистов как благо. Я не знаю, что делать с таким наивным восприятием реальности. Фильм сложносконструированный, в нем чрезвычайно сильны художественная составляющая, эстетическая. В этом смысле “Счастье мое” самый продуманный, самый просчитанный, самый рационально и интеллектуально мощный фильм. Эстетское кино, заточенное под определенное высказывание. Это скорее инсталляция, нежели художественный фильм. Он великолепно снят, снят спокойной, даже холодной камерой. Это не документальный фильм, а абсолютно сконструированная “от и до” реальность. Там нет ни одного случайного кадра, там искусственно созданная среда. Там нет ни одного кадра, который выдавал бы себя за реальность. Скажу честно, по содержательной части он не первичный, как бы повторяет уже известное, но его формальная чистота меня с ним примиряет.
Виктор МАТИЗЕН:

Мне кажется, что фестиваль и три проведенных здесь круглых стола показали, что критика должна превратиться в инсоциональную экспертизу. Эспертизу не только кинопроекта, но и всего состояния кинопроцесса. Желательно, как сказал Даниил Дондурей, чтобы она еще стала национальным киноинститутом, а Россия, действительно, нуждается в такой инстанции, как киноинститут, который бы одновременно занимался производством фильмов, формировал государственную политику в области кинематографа и мониторил все звенья этой достаточно длинной цепи.

Честно говоря, я предвидил, во что выльется наше обсуждение. И, наверное, каждый из вас предчувствовал поворот событий. Действительно, чаще всего здесь назывались три фильма – “Счастье мое”, “Другое небо”, “Обратное движение”. Еще упоминались “Перемирие” и “Жить”. Относительно картины Лозницы могу сказать только одно: мне кажется, она не выдерживает экстраполяции, она имманентно противоречива и противоречива в отношении экстраполяции на ближайшую окрестность, она этого не выдерживает. Она чисто метафорическая. Скажем, картина мира Гоголя совершенно спокойно выдерживает все экстраполяции, в гоголевских построениях вы не сможете найти ни одной дыры. В построениях Лозницы они обнаруживаются достаточно легко. Тем не менее, это сильное, впечатляющее высказывание.

Елена УВАРОВА