В новом спектакле Александринского театра “Изотов”, поставленном Андреем Могучим, отчетливо желание поймать за хвост само время: заглянув в прошлое, остановить на секунду настоящее и понять себя. Время здесь – категория не только сущностная, но и стилеобразующая.

О времени и пьеса Михаила Дурненкова “Заповедник”, совместными стараниями режиссера и драматурга превращенная в поэтический, почти лишенный нарратива, текст “Изотова”. Успешный писатель решает однажды порвать со своим благополучным московским настоящим и отправляется в родовое “имение”, на старую дачу в Комарово – место, именуемое Могучим и Дурненковым заповедником в быстро разрушающемся мире. Захватив с собой красотку-любовницу Лизу, Изотов приезжает на свою малую родину с тем, чтобы уже не возвращаться отсюда, добровольно превратившись в элемент пейзажа. Влечет героя и неподдельный интерес к родному дяде – комаровскому затворнику, музыканту-гению, сумасброду “с тонким высоким голосом”, который много лет назад, поссорившись с отцом Изотова, разделил дом надвое бетонной стеной. В детстве, рассказывает герой Лизе, он ложился в ванну на чердаке дома и нырял на дно с трубкой – чтобы услышать, как дядя осторожно ходил по своей половине дома, как садился за фортепиано и пробовал звук, издавая первый дикий аккорд, или же переигрывал на свой странный, разрушительный лад советские хиты. Прообраз дяди Изотова легко угадывается – композитор Олег Каравайчук, комаровский житель – эксцентричный и легендарный (он автор музыки к спектаклю Могучего). В конце концов, Изотов ставит дяде условие – сыграть для писательских вдов и прочих комаровских обитателей концерт. Тогда он, Изотов, отдаст дяде вторую половину дома – бесплатно. Лиза же уезжает с голландцем в заграничный домик с маленьким садиком и пишет оттуда меланхоличное письмо своему бывшему, “самому лучшему отличнику”, которого засосала вневременная “зона”, утянуло на дно местное Щучье озеро.

Мерцающий переход из настоящего в прошлое, из жизни – в смерть, из игры – в реальность в спектакле воплощен с потрясающей воображение эффектностью. Для всего этого режиссером и художником Александром Шишкиным выбрано кино. Кино – это смерть, остановка во времени, мгновение между минувшим и настоящим. Кино – стилевой ориентир. А музыка – в данном случае изысканные минималистские “гаммы” Каравайчука и Шопен в его исполнении – точка отсчета, мерило прекрасного. Элегантный союз кино и музыки, помещенный в театральную рамку, и есть формула спектакля Могучего – рефлексии художника на тему места человека в мире начала 2000-х.

Спектакль начинается с чисто игрового, почти циркового затакта: стоя на авансцене, двое старейшин Александринки, Николай Мартон и Рудольф Кульд, с “ангельскими” крыльями за спиной, невозмутимо показывают публике фокусы с шелковыми лентами, игрушечным зайцем, вытянутым за уши из черного цилиндра, спрятанными шарами. Зал благодарно аплодирует простым шуткам “братьев Изотовых”.

По-настоящему же зритель ахает, когда за сдернутым занавесом обнаруживается огромный белый склон, в центре которого – вырезанное окошко для кинопроекций и прочих “фокусов”. Спектакль Могучего начинается, по сути, как раз с проекции: красивое женское лицо Лизы (Юлия Марченко), бритый наголо Изотов (Виталий Коваленко), плотная спина шофера Николая (Сергей Паршин) – трое едут в автомобиле. Потом в экране открывается еще одно, внутреннее окошко – и в нем те же пассажиры, но уже в “живом” плане. Мы же слышим только вялый разговор Изотова с таксистом и редкие реплики сонной Лизы. Вдруг раздается визг тормозов, ойканье Лизы, и из окошка на “склон” вываливается картонный автомобиль. А следом выползают пострадавшие в аварии Изотов и Николай. Бездыханная Лиза лежит рядом. Кино и откровенная театральность ведут в спектакле Могучего хитрую игру.

Выстроенная художником Шишкиным высокая гора-экран, на котором быстрым росчерком ставятся отметки, как на кадре, рисуются нужные по ходу действия туалет, несколько ведерок с водой, лестница в дом Изотова. Наконец, жирной черной чертой пространство делится надвое: словно в память о недавних “Иванах”, где закадычные друзья-соседи тоже воевали друг с другом.

Первая встреча Изотова с “компаньоном” дяди-отшельника, астрономом Сергеем Сергеичем (Семен Сытник), происходит как раз у черты. Не решившись переступить границу, астроном просто обходит ее – и попадает на “вражескую” половину. Астроном и таксист Николай, озабоченный вопросом – почему в таком-то году он видел из окошка задрипанную воинскую часть, подумал, не дай бог сюда попасть, а спустя время был распределен именно в нее, играют в шахматы. Астроном безбожно проигрывает, но зато объясняет конкретную ситуацию с воинской частью всеобщим релятивизмом: все частное является следствием чего-то общего, нам не видимого, но, безусловно, существующего. Шофер злится, скидывает фигуры с доски и топчет их ногой, спрашивая у флегматичного астронома – а вот если он его сейчас поколотит, это тоже будет объяснено логикой космоса?

С точки зрения обывателя обитатели заповедного места, от невидимого дяди, объяснившего Изотову еще в детстве, что “четверочники” – никчемные серости, до незадачливого шахматиста-астронома, уволенного со своих “Пулковских высот” (где Дурненков и в самом деле нашел своего персонажа), и усталой библиотекарши Ольги (Наталья Панина) – люди со странностями. С точки зрения вечности – вполне счастливые мудрецы, с буддийским спокойствием наблюдающие за миром. Поэтому понятно, когда шофер Николай признается, что больше всего он переживает, как бы кто из его пассажиров не разрушил их мирный уголок. И испытывает облегчение, отвозя попутчика в город. Каждой такой “зоне” грозит цивилизация, как Пулковским высотам – телевизионщики, устроившие там реалити-шоу. И только заповедник оберегаем гением места, вредным изотовским дядей.

В сложносочиненной структуре спектакля Могучего сон сменяется явью, обыденные разборки мужчины с женщиной – сомнамбулическими прогулками Лизы в чужих платьях и даже без головы, а главное – все происходит одновременно, в точности по принципу параллельного монтажа. Найдя теткины платья на чердаке, Лиза ахает от восторга и тут же напяливает понравившееся. На белый планшет сцены с колосников падают бесконечные цветастые платья. А рядом проявляются цифры – платья пронумерованы. Однажды Лиза вернется домой… без головы. То есть голова будет разговаривать отдельно, на столе, а тело – сидеть перед разозленным Изотовым, который объяснит Лизе, что нельзя расхаживать по улице в теткином платье, потому что дядя ее слишком любил.

Сюрреалистическое “располовинивание” Лизы на две части – говорящую голову и вполне подвижное тело – напоминает о прошлом самого Могучего, лет десять-пятнадцать назад вместе с артистами Формального театра устраивавшего уличные феерии с огнем, средневековыми рыцарями и “оживающими” принтерами. Могучему и тогда был подвластен мир вещей, природных катаклизмов и паранормальных явлений. В нынешнем “Изотове” сдвиг становится всеобщим законом. Насмеш-лив художник, заставляющий Лизу карабкаться к нарисованному деревянному туалету и беспомощно скатываться вниз; ироничен режиссер, обставляющий сцены объяснения Изотова с Лизой киношниками с камерами и “пушками”; саркастичен композитор, играющий свою версию “А я иду, шагаю по Москве…” Смешно и обаятельно жеманничает актриса Юлия Марченко, ковыляющая на каблуках по неудобному пологому склону. Наконец, и в тексте Дурненкова мучительная рефлексия главного героя, нервно подбирающегося к самому главному – к встрече с таинственным дядей, а на самом деле – со своим прошлым и самим собой, подается иронически. Венчает этот “сюр” финальное сборище гостей-зрителей, которые прямо как в чеховской “Чайке” собираются смотреть нечто странное: усевшись в глубине рамки, обитатели заповедника и приезжие голландцы, забредшие сюда в надежде заполучить записи великого композитора, глядят прямо в зал. Так и не увидев “дядю”, мы слышим его музыку, а Изотов сдернет последний покров со склона, и под ним обнаружится огромная, во всю ширину планшета, увеличенная многократно дека рояля. Туда, одной из клавиш, и уляжется измученный Изотов, чтобы плавно исчезнуть где-то в глубине трюма. Но и этот, чисто театральный трюк, не конец.

В конце Изотов, уже с крылышками, как и фокусники-ангелы, направится прямо в окошко-экран, куда транслируется черно-белое видео моря. Так кино в итоге стало пространством небытия для главного героя. Редкое по точности сопряжение двух искусств дало почувствовать время как ощутимую субстанцию. Кино с легкостью возвращает зрителя в прошлое, в кино мгновение настоящего зафиксировано навсегда, и оно не меняется. Поэтика, миражи кино, его существо увлекли режиссера и художника настолько, что стали определяющими в спектакле. И уход героя в сон ли, в смерть – тоже принадлежат сладкому и трагическому миру синема, в котором все умирают, но на пленке остаются навсегда.

Кристина МАТВИЕНКО